– А то, пане, не гистория, а интродукция в гисторию, – отвечал Дмитрицкий.
– Разумем, пане, то штука! Я мыслил же – панья в самом деле жона пана. Да ходзим же, ходзим, юж время!
– Сейчас, – сказал Дмитрицкий.
Он вошел в комнату Саломеи. Она лежала на диване, скрыв лицо свое в подушке.
– Спит! – проговорил тихо Дмитрицкий, торопливо выходя из комнаты.
– О нет, не сплю! – сказала Саломея; но Дмитрицкий уже исчез.
Саломея в первый раз почувствовала тоску разочарования и не в состоянии была облегчить себя слезами. Плакать казалось ей всегда низко. Она чувствовала, что в Дмитрицком чего-то недостает для нее; но самолюбие не дозволяло сознаться ей, что недостает в нем любви. Женщина с сердцем сказала бы вслух сама себе: он меня не любит! и залилась бы слезами. Но Саломея была горда, она терзалась втайне от самой себя. Ввечеру вдруг дверь отворилась, вошел Черномский.
– Извините, сударыня, – сказал он, – сожалея вас, я пришел спасти вас от человека, который вас погубит.
– От какого, сударь, человека? – гордо спросила Саломея.
– От того, который уже вас обманул мнимой своей любовью, от мерзавца, от игрока!