– Ваш человек забрал все вещи и сказал, что барин за вами приедет и расплатится за квартиру и за все; я вошла сюда, а вы почиваете.
– Dieu! je suis trahie![68] – вскричала Саломея, всплеснув руками и как будто желая скрыть от еврейки свою несчастную участь.
– Чего ж вы так испугались, сударыня? – спросила Ганза.
Саломея закрыла лицо руками и ничего не отвечала. Ганза села против нее на стул и, смотря на безмолвное отчаяние Саломеи, казалось, поняла, в чем дело.
– Мне очень жаль вас, сударыня, – сказала она ей.
Саломея не отвечала.
– Вот, кажется, кто-то идет сюда, не барин ли?
Саломея бросила взгляд на двери; но это был не Дмитрицкий, а Черномский.
– Извините, – сказал он, – что я решился посетить вас опять, я хотел вас предупредить, вы мне не верили. Теперь все ясно; и, кажется, что Дмитрицкий не воротится, чтоб испытать ваше презрение к себе… Он скрылся… Осмеливаюсь повторить вам свое предложение, чтоб вы предоставили успокоение вашей участи мне, как человеку, который умеет ценить вашу красоту.
– Оставьте, сударь, меня! – вскричала Саломея, – я вам повторяю то же, что давеча!