Платон Васильевич дышит тяжело и ни слова; и Борис то постоит над ним, сложа руки как умоляющий о помиловании, с лицом, плачущим без слез, то побежит, нальет из графина воды и подержит над губами его, предлагая выкушать.
– Господи, господи! – повторяет он долго и потом крикнет снова: – ваше превосходительство!
Платон Васильевич откроет глаза, кажется смотрит, кажется слушает; долго смотрит, долго слушает; но утомленные неподвижностью веки его снова начинают слабеть, опускаться; закрылись, а голова вдруг упала на грудь.
– Умер, умер! – вскричал Борис и зарыдал во весь голос. Хотел бежать кликнуть людей; но ноги его подкосились, и он припал на колени, приполз к барину, схватил его руку и начал обливать горькими слезами.
– Отец родной! На кого ты нас покинул! Батюшка, Платон Васильевич!
– А? – произнес вдруг Платон Васильевич, очнувшись. – Что?
– Ах, господи! ничего, ваше превосходительство! – проговорил тихо Борис, с испугом, – я только хотел спросить, не будете ли раздеваться?
– Что, уж смеркается? – спросил Платон Васильевич, осматриваясь кругом.
– Да, скоро уж будет смеркаться.
– А!… Одеваться скорей, одеваться!… Все ли там готово?…