Иван Данилович всплеснул руками и онемел.
– Это все ты, проклятый! – крикнул он наконец, – пришел тут толковать мне под руку!
– Да, кто ж как не я… Я, Иван Данилович!… До сей поры служил верой и правдой, худого слова от вас не слыхал; а тут… ну, да уж что говорить! Позвольте мне идти в полк.
– Ступай, убирайся!… Вот тебе и все… Что я теперь буду делать без аптеки?… Господи!…
– Так так-то, Иван Данилович, на прощанье-то… Бог с вами!… Прощайте, Марья Ивановна!… Васенька!… – И Филат зарыдал, выбежал вон, схватил свою амуницию, накинул сумку на плечи, перекрестился и пошел.
В это самое время Саломея лежала на диване и охала. Чаров ходил в каком-то недобром духе по комнате.
– Долго ль я буду ждать его? этого коновала!
– Послал, ma ch?re… Сам пойду.
И Чаров, нахмурив брови и плюнув, так, чтоб больная не слыхала, пошел к Ивану Даниловичу. Иван Данилович сидел, повеся голову, а Марья Ивановна, приклонив голову к нему на плечо, утирала слезы. Перебитая вдребезги аптечка стояла перед ними на столике, как ящик Пандоры[246], из которого вышли все их несчастия.
– Что ж, Иван Данилович, – крикнул Чаров, входя, – скоро ли вы?