Рамирский не знал светской женщины, раздраженной, напуганной чужими опытами коварства, которая, боясь и сама быть жертвой доверчивого своего сердца, придерживается за кого-нибудь, чтоб в случае, когда обманчивый, ложный друг отнимет руку, не упасть со стыдом и убитым самолюбием.
– Скажите мне, Чаров, правду, – сказал он мнимому сопернику своему.
– Что такое? – спросил Чаров.
– Мне необходимо знать ваши отношения к Нильской. Чарову показался слишком несветским подобный вопрос.
Он настолько уже занят был Нильской и по самолюбию уверился в ее взаимности, что взглянул на Рамирского, как на жалкого несчастного влюбленного, которого даже по чувству человеколюбия должен разочаровать в тщетных надеждах.
– Мои отношения с Нильской? – повторил он, изменив к на с, – довольно интересны.
– Вы можете быть уверены в моей скромности.
– Я понимаю, в чем дело; вы хорошо сделали: предосторожность вовремя – не худо.
– Вы говорите по совести?
– Хм! Прочтите, – сказал Чаров, вынув из шкатулки небольшую записку.