Елена побледнела, затряслась, припала на диван, закрыла лицо платком и — ни слова! Она поняла все.
— Елена! — вскричал я, взяв ее за руку.
— Я ни в чем не виновата перед тобою, — произнесла она наконец.
— Елена, — повторил я, — мы оба не виноваты! Судьба соединила нас… Если бы я знал… что сердце твое не свободно…
— Постой, не говори, — сказала она, схватив меня за руку. — Дай мне прийти в себя… я тебе все скажу… я виновата пред тобою… я скрывала…
Слова ее прервались. Я молчал, хотел встать, чтобы сделать несколько шагов по комнате, не зная, чем утишить волнение крови. Елена удержала меня.
— Не оставляй меня… выслушай признание, — сказала она. — Я вижу — ты знаешь, что я любила… Отец мой сам, может быть, внушал в меня любовь к воспитаннику своему; отец мой желал выдать меня за него замуж… Но он сам отказался от меня… Это меня убило сначала. Долго не могла я изгнать из себя привязанности, но, уже замужем за тобою, я опомнилась; любовь твоя ко мне изгнала даже воспоминание… Я хотела сказать тебе, оправдать себя за равнодушие, с которым принимала твои ласки, но я боялась, медлила — и это обратилось в новую задумчивость во мне, и ты сам стал ко мне равнодушнее. Я плакала втайне, любила тебя и не смела показать того — о, я тебя любила!.. Неопытное мое сердце могло только безумно грустить по человеке, который сам забыл меня, но, согласись же, могла ли остаться во мне хоть искра любви к тому, кто изменил?
— Елена, Елена! а если он не изменил тебе? Если его обманули?
Елена остановила на мне взор свой с недоумением, и я стал рассказывать ей поступок Мемнона и встречу мою с Вранковичем.
Когда я повторял собственные слова Вранковича: "Пий руйно вино за здравье моей сестрицы Лильяны! Была у меня сестра, да не стало!" — "Так называл меня Радой", — сказала Елена, припадая головою на грудь мою.