— Что скажешь ты еще от своего русского князя? — спросил смущенный и бледный комис.
— Ничего, — отвечал гонец.
— Так скажи своему князю, — продолжал комис, — что за двадцать шесть лет храбрые Болгары лозою изгнали из своей земли насильников Русь и Печенегов: то же будет и теперь*:
— Гой, любо! — вскричал народ. — Лозой изгоним!
Лицо комиса просветлело.
— Одарите и угостите гонца, пусть едет сытый! — сказал он.
— Государским жалованьем всего у меня много, ничем не скуден, сыт и своим хлебом, чужого не нужно, а готовьтесь угощать гостей нашего князя с дружиной! — отвечал гонец горделиво. Конь его взнесся на дыбы, перекинулся, и народ отхлынул от лихого всадника, который, гарцуя по площади, наконец скрылся за городской стеной.
— Братья! — возгласил комис к народу. — Честный собор, преосвященный владыко и все духовные строители церковные, князи и властители царства Болгарского! В плачевные ризы облечься бы нам по блаженном светлом короле Петре, погибшем от руки брата своего Иована, изгнанного из царства за смуты… да злое время злую игру сыграло; не в плачевные ризы облечемся, а в ратные. След бы нам в Византию идти да звать на престол королевича Бориса, да он в залоге и в неволе у греческого царя; греческий царь не равного себе хочет на престоле болгарском, а слугу себе, данника безмолвного… Честный собор, король Петр заложил детей, да не заложил воли нашей!..
— Воли своей никому не дадим! — произнес один боярин.
— Не дадим, не дадим! — повторила толпа.