Зоя, в самом деле, казалось, вполне уже предавалась князю Юрию; но он боялся сам напомнить о любви своей, боялся показаться ей с самой невыгодной стороны для мужчин: и кто не покажется глупым в минуту объяснения любви, особенно перед девушкой, которая хотя и любит, но не ослеплена страстию? пред девушкой, которая не потупит взоров в эту роковую минуту, не забудется, а станет ожидать от вас признания умного, красноречивого, без вздохов, без восклицаний, без страха, без трепета и даже без мольбы? которая убеждена, что сохранение собственного достоинства необходимо мужчине во всяком случае?
Горя нетерпением назвать Зою своею, Юрий открыл сердце свое отцу и матери и объявил им желание получить руку Зои.
— Мы только этого и желали, — отвечали ему отец и мать.
— Сегодня же я еду переговорить об этом с Натальей Ильинишной, — сказала княгиня.
И вот начались тайные переговоры между княгиней и Натальей Ильинишной.
Но, верно, они приступили к ним не благословись, не по старому русскому обычаю.
Нелегкий подставил ухо, выслушал тайну и в ту же ночь, встретясь с Ведьмой на бережку у ставка, на дощечке у млинка,[92] пересказал ей все, что слышал.
— Прощайся с своим нещечком!
От этой новости Ведьму согнуло в три дуги.
— Помоги! — вскричала она.