Корабль готовится поднять паруса.
В последний раз шлюпка возвращается от берега с некоторыми из офицеров экипажа и пассажирами.
По лестнице взбираются на корму Кавалергард, Конноартиллерист, Пленицын, Ранетски и Клани.
— Ба, ба, ба! и вы, господа? — вскричал Капитан.
— Путешествовать! едем путешествовать! хочется совершить путешествие вокруг света, — отвечают они по очереди.
— И оставляете жен?.. Другое дело я… я поневоле… служба не разбирает…
— И я поневоле, черт бы драл! — сказал юный, откровенный бывший Прапорщик конноартиллерии, — я просто бегу от жены!..
— Что ж, разве зла, сердита?
— Ничего не разве… ни зла, ни сердита; напротив, очень нежна, нежна до беспредельности! Женился — выйди в отставку… Вышел в отставку — поедем жить в деревню, наслаждаться природой; приехал в деревню — то посмотри на цветочек, то сорви цветочек, то не наступи ногой на цветочек, то «ах, какая природа! какая зелень! regardez, mon ange![129] сядем, мой друг, насладимся пением соловья!» Ах ты боже мой! Я на охоту, а она: «О злодейство! ты убиваешь невинных животных и птиц, ты бесчувственный, ты варвар!» — и сердится, и дуется, молчит неделю, месяц… Кошка вспрыгнет на колени — прысь ты, проклятая! — и беда: «Не любишь ласк! точно так же не нравятся тебе и мои ласки!..» Живая идиллия, крахмальный кисель в юбке!.. Просто бежал!
— Он не понял ее, не умел наслаждаться счастием! — подумал Кавалергард. — Отдал бы я ему свою Мельани, у которой душа, как бальный наряд, пришпиливается только для выезда и снимается дома.