От скуки она перешла к досаде, от досады к сердцу., в Зое заговорила ревность.
— Что ты ходишь разряженная? кажется, никого нет? — спросила ее мать.
— Я могу раздеться, если это слишком нарядно! — отвечала Зоя, уходя в свою комнату. Стала раздеваться; раздевается целый час. Бог знает что сделалось с ее горничной; у горничной точно как чужие стали руки: не умеет ни развязать, ни расшпилить, ни расшнуровать порядочно; горничная точно как одурелая все делает Зое наперекор, выводит Зою из себя, как нарочно, сердит ее, не хочет догадаться, что нужно барышне, подает не то, что ей хочется, то торопится, то не двигается с места и в дополнение еще грубит, осмеливается спросить у Зон: «Что ж вам угодно, сударыня?.. я, ей-богу, не знаю?»
Что ж оставалось делать Зое, как не топнуть ногою и вскричать: «Вон, дура!»
На другой день, в воскресенье, Городничий, по обычаю, явился с визитом поутру, после обедни.
Зоя вышла с пасмурным лицом.
— Были у обедни?
— Был-с.
— Много было?
— Очень много.