— Ох, то кислички, сударь, кислички Козарскии; сроду не вкушал! а вот то дули, солодкии…
— Подожди мало, добуду тебе! — сказал юноша и хотел лезть на ограду за яблоками.
— Ох, не губи души моей! — вскричал Мокош. — Ровно воробца, устрелит стража!
Вдруг в саду раздались голоса. Мокош испугался, замолк, прилег за куст, а юноша уставил очи на теремное крыльцо.
На дубовых ступенях лестницы показалась девушка в черной одежде; на голове ее была черная же остроконечная повязка, легкий покров был откинут. Ничьи очи, кроме зорких ясных очей юноши, не могли бы рассмотреть издали лица ее; но сладостно вздрогнуло бы сердце, помутилась бы память любовью у каждого, кто взглянул бы хоть на далекий призрак Марии.
За ней шли две подруги с прялками и старая мамушка с костылем.
— Дедушка! — вскричал юноша, не сводя устремленных на Марию взоров. — Дедушка, неладно видно!.. пойдем в сад!..
— Тс! распобедная головушка! не про нас туда путь!
— Хорошая, хорошая! — продолжал юноша. — Да под пеленой, молвить, солнышко под тучкой!.. дедушка, голубчик, у ней текут слезки по белому лику!..
— Ох, что ты творишь, сударик! — шепотом произносит Мокош, карабкаясь на сук, чтоб ухватить юношу за ногу и стащить вниз.