Федосьюшка оставалась неподвижной. Танцмейстер подбегал к ней, начиная насильно заламывать ей руки, переставлять ноги, делал ей больно.
— Ведь она может плясать, может, только не хочет, — выходил из себя помещик.
По вечерам, если была какая-нибудь возможность, Ефимка пробирался к сестре и начинал ее бранить.
— Да ты что это, на самом деле, беды нажить хочешь?
— Не хочу плясать и не буду.
— Да ведь все равно заставят. И чего тебе не плясать?
Федосьюшка сердито взглядывала на брата.
— Они бьют нас, голодом морят, а я их потешать буду. Не хочу плясать и петь не буду. Что хотят, то пусть со мной и делают.
— Да ведь пела же один раз!
— Дура была, вот и пела. Это ты меня уговорил. А теперь я разглядела, какой он есть злодей, и больше не хочу.