Барыня ревновала.
Но Маруська был неисправим. Через месяц он опять пропал, уже на неделю. Его искали по двору, у соседей, по крышам, чердакам. Барыня раздавала двугривенные ребятишкам, и они готовы были сломать себе шею, лазая по водосточным трубам и заглядывая в печи.
— Видно, уж не вернётся… Либо загрызли либо украли, — говорила каждое утро Анисья.
Барыня делала вид, что ей всё равно.
Вдруг он объявился, тощий, истерзанный, с горящими глазами, и как ворвался в комнату, так и кинулся на грудь к барыне, вцепился когтями в её кофточку и стал ластиться к ней, тычась мордой в лицо.
У Натальи Львовны задрожали руки.
— Ну-ну-ну… дурак… дурачок ты мой… Ну, пусти! — лепетала она, бессильно отбиваясь, со счастливой улыбкой.
— Анисья, — позвала она таким блаженным звуком, что кухарка сразу догадалась.
— Прибёг? — крикнула она не своим голосом, грохнула тут же блюдо и кинулась в спальню.
С тех пор Маруська стал первым лицом в домике, а обе женщины — его рабами. Барыня ревновала и к Анисье и к ночным похождениям, но всё это молча, не делая сцен. Маруська гулял теперь где хотел, с кем хотел, сколько хотел. Они обе молчали и терпели.