Дня через два у больной появились боли в правой стороне зева, и температура снова поднялась.
– Ну, что? – спросил меня обеспокоенный муж.
– Вероятно, и в другой миндалине образуется нарыв.
– Господи, еще! – проговорила больная, уронив руки на колени.
Муж широко раскрыл глаза.
– Но отчего же это? – с изумлением спросил он. – Кажется, все делалось, что нужно!
Я объяснил ему, что предупредить это было невозможно.
– Ах, ты моя бедная Шурочка! – нервно воскликнул он. – Опять, значит, все это сначала проделывать!
И в голосе его ясно прозвучала враждебная нотка ко мне.
Нарыв созревал медленно-медленно, несмотря на дважды произведенные мною насечки. Опять больной раздуло шею, опять она ничего не могла глотать. Я видел, как с каждым днем все холоднее встречают меня и муж, и жена, как все больше сгущается атмосфера какого-то прямо отвращения ко мне. Теперь мне тяжело было идти к ним, тяжело было осматривать сосредоточенно молчащую больную и делать распоряжения мужу, который выслушивал меня, стараясь не смотреть в глаза. Вместе с этим у них явилась по отношению ко мне какая-то преувеличенная, изысканная вежливость; ясно чувствовалось недоверие и отвращение ко мне, но и то, и другое тщательно прикрывалось этой вежливостью, которая лишала меня возможности поставить вопрос прямо и отказаться от дальнейшего лечения. Да это, в сущности, и не было недоверием: я просто являлся символом и спутником всем надоевшего, всех истомившего страдания, и, как олицетворение этого страдания, я стал ненавистен и противен.