Когда вал прокатился дальше, путешественники вынырнули на поверхность воды и поспешно пересчитали друг друга. Все люди выплыли, но лошади, кроме Тауки, исчезли.
– Смелее! Смелее! – подбадривал Паганеля Гленарван, поддерживая его одной рукой и гребя другой.
– Ничего… ничего!.. – отозвался почтенный ученый. – Я даже не жалею…
Но о чем не жалел он, так навсегда и осталось неизвестным, ибо конец фразы бедняге пришлось проглотить вместе с порядочной порцией мутной воды. Майор плыл вперед так спокойно и размеренно, что заслужил бы похвалу любого учителя плавания. Матросы скользили, как дельфины, попавшие в родную стихию. Роберт уцепился за гриву Тауки, и она тащила его. Лошадь, сильно рассекая грудью воду, инстинктивно плыла к дереву, куда, впрочем, несло ее и течение.
До дерева оставалось только саженей двадцать; еще несколько минут – и все доплыли до него. Им повезло: не будь дерева, пропала бы всякая надежда на спасение и им пришлось бы погибнуть в волнах.
Вода доходила до нижних основных ветвей дерева, и потому взобраться на него было нетрудно. Талькав оставил лошадь и, подсадив Роберта, первый влез на дерево; вскоре его могучие руки помогли всем остальным измученным пловцам взобраться туда же.
Между тем Тауку быстро относило течением. Она поворачивала к хозяину свою умную голову и, встряхивая длинной гривой, ржала, как бы зовя его на помощь.
– Неужели ты бросишь ее? – спросил Паганель Талькава.
– Я?! – вскричал индеец.
И, кинувшись в бурные волны, он вынырнул футах в тридцати от дерева. Через несколько минут он уже держался за шею Тауки, и оба – лошадь и ее хозяин – плыли по течению к северу, в туманную даль.