Дождь лил как из ведра; дождь припустил еще пуще, но это последнее усилие предвещало конец грозы. Казалось, хляби небесные разверзлись, но мы укрылись от ливня под выступом скалы. Ганс приготовил обед, до которого я не дотронулся, потом мы все, измученные трехдневной бессонницей, погрузились в мучительный сон.
На следующий день погода была великолепная. Небо и море слились воедино. Не осталось и следов бури. Профессор радостно приветствовал меня, когда я проснулся. Он был необыкновенно весел.
– Ну, мой мальчик, – воскликнул он, – хорошо ли ты спал?
Как было не вообразить, что мы находимся в доме на Королевской улице, что я, как обычно, спускаюсь к завтраку, что нынче будет сыграна моя свадьба с Гретхен?
Ах, если бы буря унесла плот на запад, мы прошли бы под Германией, под моим родным городом Гамбургом, под той улицей, где живет самое дорогое для меня существо! Сорок лье, не более, разделяли бы нас тогда! Но сорок лье только в вертикальном направлении, сквозь толщу гранита, а в действительности свыше тысячи лье!
Все эти мучительные мысли пронеслись в моем уме прежде, чем я ответил на вопрос дядюшки.
– Ну, что же, – снова заговорил он, – у тебя как будто нет охоты ответить мне, хорошо ли ты спал?
– Очень хорошо, – ответил я, – я еще разбит, но это пустяки!
– Конечно, пустяки, небольшое утомление, вот и все!
– Но вы, кажется, очень веселы сегодня, дядюшка?