Въ его глазахъ при послѣднихъ словахъ вспыхнулъ странный огонекъ. Джесси этого не видѣла; она вновь склонилась надъ листомъ бумаги и снова усердно принялась рисовать, но карандашъ дрожалъ въ ея рукѣ, и его движенія становились все болѣе поспѣшными и нетвердыми.
Густавъ нѣсколько времени смотрѣлъ на нее, а затѣмъ опять поднялся и, подойдя къ Джесси, произнесъ:
— Нѣтъ, миссъ Клиффордъ, какъ хотите, а нельзя допустить, чтобы вы такъ искажали перспективу... Пустите-ка меня на минутку!
Съ этими словами онъ взялъ у нея изъ рукъ карандашъ и рисунокъ и принялся измѣнять послѣдній. Джесси намѣревалась рѣзко запротестовать, но уже въ слѣдующую минуту замѣтила, что ея карандашомъ водила теперь очень опытная рука и что нѣсколько твердыхъ штриховъ его совершенно исправили ошибку.
— Да вѣдь вы утверждали, что не умѣете рисовать! — воскликнула она, колеблясь между гнѣвомъ и удивленіемъ.
— Это — только маленькое диллетантство, которое я не осмѣливаюсь выдавать за талантъ; оно мнѣ должно подкрѣплять мою критику. Вотъ пожалуйте, миссъ Клиффордъ! — и Густавъ подалъ дѣвушкѣ рисунокъ.
Джесси молчаливо взглянула на листъ бумаги, а затѣмъ на своего собеседника.
— Право, я удивляюсь вашей разносторонности, доказательство которой вы опять только что дали. Вы представляете собою все возможное, мистеръ Зандовъ!.. Вы — политикъ, журналистъ, художникъ...
— И купецъ! — дополнилъ Густавъ. — Вы забываете самое главное, чѣмъ я болѣе всего выдѣляюсь. Да, я — своего рода универсальный геній, но къ сожалѣнію раздѣляю судьбу каждаго генія — меня не признаютъ современники.
Его полуироническій поклонъ въ сторону собесѣдницы показывалъ, что въ настоящій моментъ онъ и ее признаетъ подобной „современницей“.