– Ну, тогда вам следовало избавить нас обоих от этого разговора, – запальчиво воскликнул Ульрих. – Неужели вы действительно думали, что я позволю вам уйти отсюда одной, беззащитной к чужим, бессердечным людям, которые будут видеть в вас лишь наемницу? Я ведь любил вас, Паула! Неужели же я не имею даже права охранять вас! Не пытайтесь отнять у меня это право; я все равно завладею им хотя бы насильно.
Все это было произнесено резко и угрожающе; видимо Бернек с трудом сдерживал свой гнев, но его глаза и теперь говорили совсем другое; Паула тогда, на озере, научилась понимать их язык.
– Но я не могу! – вне себя воскликнула она. – Не унижайте меня так! Должны же вы чувствовать, что я не могу, не должна принимать это из ваших рук!
– А если я попрошу вас об этом?
В его голосе впервые послышалась какая-то мягкость.
– Или, может быть, вы боитесь моего появления в доме Роснера? Я никогда не войду туда и вообще не вернусь в Германию больше, даю вам слово! Неужели вы думаете, что я стану вымаливать любовь, в которой мне отказали? Значит, вы меня не знаете!
Ульрих стоял посреди комнаты, как раз под лампой, которая ярко освещала каждую линию его фигуры, каждую черту его лица. Паула все еще стояла в стороне, в тени, и давно уже боролась сама с собой. Одно слово, одно признание могло изменить все, но оно не сходило у нее с языка. А его последние слова окончательно лишили ее мужества.
Он не поверит ей, она знала его мрачную недоверчивость, да к тому же преградой между ними являлось то „нет“, которое она когда-то произнесла.
В саду уже давно стемнело; наступала ночь, небо было покрыто тучами, собирался дождь. Поднялся ветер, в открытую дверь ворвалась холодная струя воздуха. Паула невольно посмотрела туда и содрогнулась.
Лампа бросала широкую полосу света на террасу, тонувшую во мраке, и при ее свете в темноте вырисовывались неясные очертания человеческой фигуры, а возле нее еще что-то, сверкнувшее в полосе света. Это было дуло ружья, направленное на хозяина замка, стоявшего спиной к двери.