Норманн был глубоко оскорблен, он ожидал совершенно другого действия от своего преображения.
– Простите, профессор, – молодая девушка тщетно старалась побороть свою бурную веселость. – Я вовсе не хотела… вас… но это восхитительно!…
Она чуть не задыхалась от смеха.
– Не смейтесь надо мной! – угрожающе крикнул Норманн и хотел по привычке запустить обе руки в волосы, но вовремя спохватился, судорожно прижал руки к телу и почти тоскливым тоном продолжал: – Вы же сами посоветовали мне попробовать помаду; я извел почти целую банку, а остатки Фридель взял себе.
– О, он тоже совсем прилизан! – воскликнула Дора, снова разражаясь неудержимым смехом.
Это уже было настоящим оскорблением, но на профессора, по-видимому, вместе с этим помазанием снизошла удивительная кротость. Вместо того чтобы раскричаться, он с глубоким упреком произнес:
– Вы издеваетесь, а я ведь сделал это исключительно для вас.
– Ради меня? – Дора вдруг стала совсем серьезной; она протянула руку и тихо проговорила: – Тогда я не сбуду больше смеяться.
Фридель тем временем спрятал свой букет в беседке, так как хотел передать Доре его пред самым отъездом и очень удивлялся тому, что профессор так долго держал в своей руке протянутую ручку. Вообще сегодня Норманн, по-видимому, был очень мирно настроен и стал ходить с барышней Дорой взад и вперед по саду, оживленно разговаривая. Вероятно, он рассказывал ей историю с вуалем. У Фриделя сильно забилось сердце, как-то отнесется к этому барышня?
Однако в этом разговоре дело шло вовсе не о вуале и не о Фриделе, так как Дора как раз ответила на замечание своего собеседника: