– Кажется, вы очень неравнодушны к Фриделю?
– Мне его жаль, ему живется очень тяжело.
– Вот как? А мне казалось, что ему хорошо так, как только вообще может быть мальчику в его положении.
– Вы, может быть, считаете за счастье быть сиротой и жить у чужих людей?
– Разве Фридель – сирота? – с некоторым удивлением спросил профессор.
– Вы этого не знали? Но вы ведь знакомы с ним два года, как он мне рассказывал.
– Знаком? Я знаю, что он живет во дворе и каждый день приходит чистить мне сапоги, и так как он – тихий мальчик, то я взял его к себе в услужение. Моя старая ключница трещит целый день без умолка, а потому я не пускаю ее в кабинет. Фридель знает, что не смеет разинуть рта, и отвечает лишь тогда, когда его спрашивают, я его так воспитал.
– Я уже заметила это воспитание, – съязвила молодая девушка. – Мне стоило большого труда заставить его говорить, когда он так печально и молчаливо смотрел, как я рисую. Он ведь счастлив, когда я ему позволяю смотреть; притом в его робких замечаниях нередко проявляется замечательное художественное чутье.
– Художественное чутье! – Норманн презрительно пожал плечами. – Это – только прелесть новизны, потому что ни дома, ни у меня он не видал ничего подобного. Он вечно торчит в вашем саду и, кажется, уже успел рассказать вам всю историю своей жизни! Мне ведь некогда заниматься такими вещами!
Презрительный, насмешливый тон разозлил молодую девушку. Ее обычно мягкий голос прозвучал очень резко при ее ответе: