Когда он пришел в себя, никакой машины не было и дома не стало, и Волхонка исчезла вместе с дистанцией…
Было по-прежнему солнечно. Слева высилось огромное здание. Статуя Ленина! Ведь это Дворец Советов! А от Дворца до того, что было некогда Знаменкой, и до Кремлевских стен веерообразно расходились аллеи. Пастухов потом уже увидел, что в аллеях отражалась вся флора страны — пальмовый ряд перемежался сосновым, апельсиновые деревья соседили с березой и пихтами.
В аллеях было не очень людно. В пятидесяти шагах стояла кучка людей в разноцветных одеждах и должно быть весело — слышен был смех — проводила время.
Главное, выдержка! — повторял про себя Пастухов. Галлюцинация сумасшествие или «чудо»? Совсем как в уэлльсовских повестях, он ущипнул себя, и пребольно. Толпа направилась к нему. Слышен был «бархатный» бас. Выразительные модуляция. Что-то шутливое… Чересчур уж реально потрескивал гравий — нет, не галлюцинация!
Встреча с Живучим
Бас подошел к нему. Это был Живучий, историк эпохи реконструкции СССР, юморист и спортсмен, великан в пурпурной свободной одежде.
Сиреневый, электрик, малиновый, коралловый, желто-коричневый, цвет молодой травы — одежды "Двенадцатой ночи» Фаворского в быту.
Пастухов был растерян, хотя старался вести себя спокойно. Его удивили — до возникновения какого-то чувства восхищения этими людьми — необычайно простые, тактичные, логичные вопросы.
Как потом выяснилось, Живучий и другие предположили, что Пастухов — актер, в старинной одежде и гриме, чем-то подавленный, убежавший прямо со сцены.
Ага, вот откуда родилось шутливое радиосообщение Живучего! И Пастухов снова расхохотался.