— Семен Афанасьевич, они… они горн унесли! — выговорил он, и вдруг по щекам его покатились крупные, с горошину, слезы. — Се-ме-он Афана-сьевич! Го-орн унесли-и! — повторил он, плача в голос.
— Не может быть! — только и ответил я, тоже вдруг охрипнув.
— Ушли. И горна нет, — подтвердил Жуков.
Сказать честно, я был почти уверен, что Король останется. Пусть он молчал, пусть почти не отвечал мне, но я помнил его лицо, глаза, его пристальный взгляд и то, как он сказал: «Спокойной ночи, Семен Афанасьевич!» И все-таки он ушел. Ладно, ушел. Ни к чему был мой разговор, моя попытка повернуть его, задеть за сердце. Ладно, так тому и быть. Но чтоб, уходя, он мог украсть горн — нет! Невозможно!
Не отвечая Сане, я кинулся в столовую. Горн обычно висел там, напротив двери.
«Чтоб все видели», — объясняли ребята. И в самом деле, каждый входящий видел его. Он весело поблескивал, и с его рукоятки свешивался маленький алый флажок. Теперь горна не было.
— Так… Ты дежурил, Александр. Расскажи.
Дежурил действительно отряд Жукова. У нас был пост возле главного здания, где помещались спальни, клуб и кладовая. Был часовой у будки. Но у столовой не было никого. Да, если сказать правду, никто не допускал всерьез, чтоб на наш дом откуда-то извне покусились воры или бандиты.
Король, Разумов и Плетнев, должно быть, вылезли из окна — Петька клялся, что в его дежурство они по коридору не проходили. То же утверждали и остальные дежурные. А еще вероятнее, что Король и не поднимался в спальню, а просто свистом вызвал друзей к себе, если только они не ждали его заранее в условленном месте.
— У, черти! Подлецы, гады! — неслось со всех сторон.