Я вышел из спальни, спустился в столовую и отыскал глазами Петьку:
— Созывай собрание.
Он умчался, и вскоре по всему двору разнеслась высокая трель колокольчика.
Ребята выстроились на линейке, командиры — на правом фланге своих отрядов. Что и говорить, это уже не та грязная, бестолковая толпа, которую я нашел здесь, когда приехал. Но как это далеко от того, что оставил я в Харькове, как далеко от того, что хотелось увидеть! И даже не во внешности дело. Вот они стоят привычно прямо, чисто одетые, умытые, готовые отправиться на работу. Но наверху лежит их товарищ, избитый в кровь. Все они знают об этом — и ни у кого, даже у самых лучших, не хватит духу сказать прямо и открыто, что произошло.
— Я не хочу сейчас знать, что сделал Панин, — сказал я. — Что бы он ни сделал, вы не имели права избивать его. Я уже не первый раз вижу: вы трусы. Вы ничего не делаете открыто, по-честному. Вы кур крадете в масках. Вы избиваете товарища ночью, накидываетесь на одного целой толпой.
— Он нам не товарищ! — крикнул кто-то.
— У Панина нет другой семьи. Его семья — вы. Один он пропадет. И кулаком вы его ничему не научите. Дежурный командир Жуков! Два шага вперед!
Жуков вышел.
— Сегодня ты поднял флаг. И ты сказал: ночь прошла спокойно, все в порядке. Почему ты солгал?
Жуков закусил губу, брови его сошлись, на скулах выступили два ярких пятна. Он смотрел мне прямо в глаза и молчал. Он был моей опорой, моим лучшим помощником, душой своего отряда. Но делать было нечего, не наказать его я не мог.