— Семен Афанасьевич, а долго еще это клеймо будет на нас висеть?
— Какое, Саня?
— Трудные… трудновоспитуемые. Ну, скажем, я — это ладно. Два года беспризорничал. Ну Репин. Этот, дело известное, вор. Ну, а Петька — он же просто сирота. И почему он сюда попал, никто не знает. А Стеклов Павлушка? Знаете, он почему здесь? Он в своей школе сельскохозяйственную выставку съел.
— То-есть как это — выставку съел?
— Очень просто. Учился в первой группе, глупый еще совсем. А в школе устроили сельскохозяйственную выставку. Он приходит, видит — морковка большая: верно, сладкая. Взял откусил кончик — понравилось. Так и сгрыз. Потом смотрит — яблоко. Тоже уплел. Тут его хвать — и на солнышко. Педолог говорит: дефективный. В дом для трудных. А у них отца-матери нет, отца и Сережка плохо помнит, а мать и старшая сестра недавно рыбой, что ли, отравились. Последний год жили у тетки. Сергей услышал про дом для трудных и говорит: одного не отдам. Если он дефективный, значит, и я дефективный, посылайте вместе. Ему тоже какую-то проверку сделали — и обоих сюда. А вы как считаете, Семен Афанасьевич, дефективные они?
— Что зря спрашиваешь? Знаешь ведь, что толковые, разумные ребята.
— Я и говорю. Ну ладно, есть поганые. Но ведь не век им быть погаными! Вот три месяца прошло, — он не стал объяснять, что изменилось за эти три месяца, — а приехали люди — и от людей совестно.
Этот разговор происходил в тусклый предрассветный час. Первый отряд дежурил, а я вышел взглянуть, всё ли в порядке, и столкнулся с Жуковым, шагавшим вокруг дома.
Мы вместе проходим к будке — там стоят Петька и Подсолнушкин.
— Семен Афанасьевич, это вы? — тихонько окликает Петька. — Видали, какой у них барабан? А в городе у каждого отряда горн, они сами говорили…