Другому не больше одиннадцати. У него прозрачно-бледное узкое личико и светлые глаза; на лоб косо свешивается рыжеватая прядка, вздернутый нос щедро усыпан веснушками. Он чем-то похож на Петьку — но на Петьку изголодавшегося, заморенного, похудевшего ровно вдвое.
— Эрвин! — кратко представляется он.
Очень хочется сказать им обоим что-то хорошее, сердечное, но — проклятая немота! — я не знаю ни слова по-немецки.
— Семен Афанасьевич, можно командовать «вольно»? — шепчет над ухом Саня.
Я киваю.
— Вольно! — кричит он во все горло.
Строй мгновенно рассыпается. Гостей окружают, жмут им руки, похлопывают по плечу, по спине, о чем-то оживленно спрашивают, никак не умея освоиться с мыслью, что кто-то может не понять, если с ним говоришь так просто и понятно — по-русски!
Ганса и Эрвина ведут мыться, потом — в столовую. Сначала за ними по пятам следуют чуть ли не все ребята, но прежде чем я успеваю подумать об этом, толпа редеет («Жуков вразумил», — мимоходом говорит мне Софья Михайловна).
Мы условились не тревожить гостей расспросами и разговорами: пусть осмотрятся, привыкнут. Кровати им пришлось поставить в отряде Колышкина, рядом с Андреем, которого они уже знали и который с запинкой, с длинными паузами и долгим «мм-м…», но все же, по словам Софьи Михайловны, довольно толково изъяснялся с ними.
Погода стояла отличная, редкая для ленинградского лета — жаркие, ясные дни. Подготовка к спортивной игре шла полным ходом. Ганс и Эрвин сразу же стали принимать в ней самое живое участие.