В день, когда должны были приехать из Ленинграда остальные пионеры, мы строем пошли встречать их на станцию.
Поезд подкатил; из последнего вагона, как горох, посыпались ребята в синих трусах, белых рубашках и красных галстуках. Они тотчас построились по четыре в ряд; получилась красивая, яркая колонна. Впереди стояли знаменосец и два ассистента — мальчик и девочка из младших.
— Здрав-ствуй-те! — отчеканили мои.
— Здрав-ствуй-те! — ответили ленинградцы.
— Вперед… марш! — громко скомандовал Гриша Лучинкин.
И пионерская колонна двинулась.
— Вперед… марш! — откликнулся я.
И мои тоже двинулись.
День был пасмурный, по всему горизонту дымились тучи, и ветер — сильный, резкий — безжалостно заволакивал серыми клочьями последние голубые просветы над головой. И все-таки никто не ждал, что дождь хлынет так внезапно. А случилось именно так. Последний порыв ветра, мгновение тишины — и дождь, словно только и ждал этой минуты, с шумом, с грохотом, сплошными, непроглядными потоками обрушился на нас.
Наш строй дрогнул, последние ряды смешались.