Тут же, не откладывая дела в долгий ящик, весь красный, вспотевший от возложенной на него высокой миссии, Петька проиграл четыре сигнала. Первый — на подъем, бодрый и веселый: «Ночь прошла, вставать пора! Прибирайся, умывайся, будь готов к труду!» Второй, настойчивый, призывный, — на работу: «За лопату, за топор! Во дворе гудит мотор! День ученья и труда на-чал-ся!» Третий звал нараспев, меланхолически: «Спа-а-ать, спа-а-ать по пала-а-ат-кам!»
Тревогу горн не пел, а выкрикивал: «Скорей! Вставай! Не спи! Не зевай!»
С этого дня ребята стали ложиться в ожидании тревоги.
По первому же тревожному зову, который раздался на рассвете, они выскочили мгновенно. Горн еще не успел закончить свой призыв, а ребята стояли передо мной на линейке одетые — в трусах, рубашках, тапках.
— Молодцы! — сказал я от души и… оказалось, поторопился.
Следующей ночью я прошелся по спальням и тут-то понял, откуда такая молниеносная быстрота, такая образцовая готовность: все — и умница Жуков, и рассудительный Сергей Стеклов, и неповоротливый Колышкин, и Ганс, и Эрвин, не говоря уже о наших малышах, — спали одетыми. И пришлось мне на утренней линейке сказать совсем другое:
— Сбор по тревоге прошел у нас очень плохо. Обман, а не сбор. А зимой как будем спать? В шубах и валенках? В шапках-ушанках? Всем командирам объявляю строгий выговор. Прошу проследить, чтоб спали как следует и на тревогу собирались без обмана.
Петька стал лицом чрезвычайной важности. Перед сном каждый дергал его за рукав:
— Ну, по-честному: завтра будет тревога?
— Вот провалиться мне! — восклицал Петька, не отвечая, однако, ни да ни нет.