— Моей работы, — сказал Подсолнушкин, поглаживая черную глянцевитую крышку парты.
— И моей, — ревниво поправил Коробочкин.
Почем они знают? Все парты — как близнецы. Но уж, верно, не зря говорят, верно оставили заметку.
Петя красил доски, и они кажутся ему лучше всего остального.
— Семен Афанасьевич, — шепчет он, — доски-то видали? Хороши?
— Хороши, хороши доски, — подтверждает Иван Алексеевич Соколов, который обходит школу вместе с нами. — А послушай, Семен Афанасьевич, у тебя гостят ребята из Германии. Вот бы им прийти к нам, порассказать. Знаешь, как народ интересуется…
Очень не хочется отказывать ему, но и бередить душу Гансу и Эрвину тоже не хочется — слишком много тяжелого пережили они. О таком рассказывать и взрослому горько.
— Да, правда твоя, — соглашается Соколов. — А все-таки, знаешь… Не в клубе же — там верно, народу много набьется, — а вот здесь, хоть в этом классе. И мебель вашу обновим. Нет, серьезно тебе говорю, ты подумай, не отмахивайся. Учителя, ну и колхозники наши — немного, вот сколько в классе поместится. Сам понимаешь: газеты газетами, а живое слово ничем не заменишь. Это люди лучше всего поймут. Ну как?
Дома мы не донимали Ганса и Эрвина вопросами, особенно после случая у реки: нам хотелось, чтобы они отдохнули и повеселели у нас. Но не передать Гансу просьбу Ивана Алексеевича я не мог. И он, видно, сразу понял, что его зовут не из пустого любопытства. Он ответил сдержанно, как взрослый:
— Когда я уезжал, мне говорили: расскажи там товарищам о нашей жизни. Я пойду. Я обещал, что буду рассказывать.