— Хорошо! Он хорошо объяснял! — с возмущением закричал Лира.
— Суржик, объяснишь ему еще одну вещь: если хочет говорить на собрании, пускай поднимает руку. Я согласен со Стекловым. Предлагаю объявить Суржику выговор. Пускай хорошенько объяснит Лире, что у нас такой порядок: какие у тебя с кем были счеты прежде — пришел к нам, и думать про то забудь. Понял, Суржик?
— Я-то понял, — отвечает Суржик. Он весь побагровел и шумно дышит носом, но — молодец! — приучился уже с честью выносить град шишек, которые валятся на командира, когда у него в отряде неладно.
Зато на лице у Лиры такое негодование и возмущение, что непонятно, как это он не взорвется.
— Да вы что? В уме?! — вопит он. — Чего вы к нему прицепились? Он, что ли, трогал вашего Нарышкина?!
Но невозмутимый председатель так и не удостаивает Лиру взглядом.
— Теперь давайте поговорим про библиотеку, — продолжает он как ни в чем не бывало. — Книг у нас стало много, Екатерине Ивановне одной не справиться. Надо ей дать помощника. Кого выберем?
Отыскиваю глазами Нарышкина. Он — воплощенная оторопь. Чудно: он не жаловался, не просил защиты. Сами заметили и вступились. И не попрекают. Чудно…