Елена Григорьевна, словно просыпаясь, шевельнула бровями. А Володин продолжал как ни в чем не бывало:
— …и богачи нипочем ее хотели отдавать землю. А Тиберий говорит: «Ах, вы так — вас просят по-доброму, а вы не хотите! Тогда отдавайте землю сейчас же». А Октавию говорит: «Ты от этого не обеднеешь, я тебе отдам свою землю». А Октавий уперся на своем — и ни в какую. Тиберию он был друг, и Тиберий его очень жалел. Но все-таки сказал: «Если ты о народе не думаешь, то какой же ты трибун? Сейчас будем голосовать, чтоб снять тебя из трибунов». Голосуют — и все против Октавия. Тут Тиберий говорит: «В последний раз тебя прошу, одумайся». Но Октавий поглядел на богачей — и опять за свое. «Тогда голосуем дальше», — это Тиберий говорит. Почти все были против Октавия, и Тиберий силком свел его с трибуны…
Елена Григорьевна давно уже не смотрит в окно. Удивленно, кажется даже растерянно смотрит она на Володина.
— Скажи, а почему Тиберий обращался к Октавию? — спрашивает она.
— Ну как же, — доверчиво отвечает Володин: — там у них было такое правило: если хоть один трибун говорит против, то уж кто согласен, в расчет не принимается.
— Так, так…
Елена Григорьевна долго молчит, и все очень хорошо понимают ее молчание и сами помалкивают, сохраняя чинное выражение лица. Но Володин — не дипломат. Он видит, что учительница удивлена, и в простоте душевной хочет объяснить ей, что к чему:
— Это нам Владимир Михайлович рассказывал… третьего дня. Король говорит: «Братья Гракхи — вот скука-то», — а Владимир Михайлович…
— Садись, — обрывает его на полуслове Елена Григорьевна.
И удивленный Володин идет на место.