– А ты сам кто? – Борис готов был полезть в драку и, я думаю, полез бы, если бы не моё присутствие.
– Я не собираюсь спорить с тобой, – холодно ответил Кирсанов.
– И не спорь! Подумаешь, воображала! – с яростью крикнул Борис.
Эта кличка пристала к Диме накрепко. «Кирсанов много о себе думает», «Кирсанов уж очень о себе воображает» – это я слышала десятки раз. Ни Горюнова, ни Гая, ни Левина – никого из лучших учеников остальные ребята не обвиняли в гордости, в зазнайстве, а вот Кирсанова считали гордецом. И правда, был как будто оттенок высокомерия в его отношении к товарищам. Но что-то мешало мне думать, что он попросту «задаётся». У него были такие вдумчивые, невесёлые глаза, и он как-то неумело произносил холодные, даже резкие слова. В такие минуты мне казалось, что он вот-вот заплачет и что его резкость – только самозащита. Но почему он сторонится товарищей? Чего боится?
Однажды, уходя из школы, я за воротами нагнала Диму:
– Ты что сегодня так замешкался?
– Хотел дочитать книгу, чтобы обменять в библиотеке.
– Что же ты взял?
– Сказки Андерсена.
– Разве ты не читал их раньше? – удивилась я.