– Никакой я сумки не видел.
– Ты дежурный – ты и отвечаешь, – твёрдо сказал Рябинин. – Зачем с урока ушёл?
– Нужно было – вот и ушёл.
С этими словами Саша уселся на свою парту, не удостоив Лёшу ни единым взглядом.
Тут бы мне вмешаться, сказать Саше, что он не может уходить из школы, когда вздумается, посреди занятий, – наверно, все ребята ждали, что я скажу что-нибудь такое. Но я промолчала. По совести говоря, я просто побоялась сказать что-либо. «Бог с ней, с сумкой, – подумала я. – Авось обойдётся как-нибудь».
Но, конечно, не обошлось. Через неделю у Гая пропала коробка цветных карандашей, ещё через несколько дней – пенал у Лабутина. Класс гудел, как осиное гнездо: на переменах и после уроков говорили только о кражах.
– Это тех же рук дело, что и с сумкой, – слышала я.
– Знать бы кто – дал бы я п-подлецу! – заикаясь от волнения, заявил тихий Глазков.
Только Воробейки – Саша, а значит, и Вася, – казалось, ничуть не интересовались происходящим и не участвовали в обсуждении. В школу они ходили не часто, приготовлением уроков себя не утруждали, и в журнале против их фамилий трудно было обнаружить что-нибудь, кроме двоек.
Моё поведение – я понимала это – было нелепо. «Он, конечно, смеётся надо мною, думает, что я слепа или боюсь его», думала я о «старшем» Воробейко и… молчала.