Переглянулись мои ребята. Видят, что Зоя для каждого сделала что-нибудь хорошее.
Следующей зимой Зоя и Шура учились уже не у меня. Они росли, переходили из класса в класс, менялись конечно – в вашем возрасте три-четыре года сильно меняют человека. Но что-то главное оставалось неизменным. И когда я слышала, что говорят учителя о Зое в пятнадцать, в семнадцать лет, я снова узнавала маленькую Зою – ту, которая училась у меня в четвёртом классе. Она попрежнему скромная. Как и прежде, хорошо учится. Всё так же дружит с братом, и он попрежнему слушается её, но не как младший старшую, не по обязанности, а потому, что любит и уважает сестру. И всё отчётливее становится в Зоином характере одно свойство… как бы вам его определить?..
Лидия Николаевна задумалась.
– Вот ты, – неожиданно сказала она, обращаясь к Толе Горюнову, сидевшему прямо перед нею, – как ты думаешь: подсказывать – хорошо?
– На уроке? Подсказывать? Нет, нехорошо, – по обыкновению краснея до ушей, ответил Толя, удивлённый таким оборотом разговора.
– Ну, а если товарищ попросит тебя: помоги, мол, подскажи, – ты подскажешь?
Толя на мгновенье замялся, оглянулся на меня и, покраснев ещё больше, со вздохом признался:
– Подскажу…
– Как же так: считаешь, что нехорошо, а всё-таки подскажешь? Почему же?
– Так ведь товарищ обидится! – не вытерпел Боря Левин.