Виллибальд. Что оно совершенно истинное, но чудное, непонятное, невероятное, сверхъестественное, и следовательно не представляющее рассудку никаких удовлетворительных заключений происшествие.
Бландина. Жаль! а я бы усердно желала придумать что-нибудь удовлетворительное.
Виллибальд. И можешь! Например, кто запрещает тебе, основываясь на этом чудесном случае, вообразить, что наша душа непосредственно, отдельно от времени и пространства, сама собою способна действовать на другую душу; что например госпожа Т** точно таким образом действовала на внутреннее чувство друга своего, и образ ее представился одному его воображению?
Бландина. Хорошо! А гитара? Конечно и на нее душа госпожи Т* действовала непосредственно?
Виллибальд. Таково-то, Бландина, стараться объяснять неизъяснимым неизъяснимое! Лучше повторю выражение Святого Августина: душа наша там, где она любит!
Бландина. Прекрасная мысль! Но я и ты, Виллибальд, можем знать наверно, справедлива ли она в словесном своем смысле? По настоящему, душа наша не только там, где любит, но вместе и там, где мыслит. Читая Тассов Иерусалим, я следую за поэтом и в лагерь христиан, и в замок Армиды, и в страшный, очарованный лес: но это объяснение совсем не объясняет чудесного твоего происшествия.
Виллибальд. Что же делать нам, Бландина? Признаться, что мы совершенные невежды в вещах духовных, более ничего! То, чего не узнаем никогда, никаким средством, и что премудростью Промысла навеки от нас сокрыто, должно по настоящему занимать нас столь же мало, как и семейственные обстоятельства лунных жителей, или обитателей Сирхура.
Бландина. В этом я не согласна с тобою, Виллибальд! Желание знать, что будет с нами по смерти, что сделалось с теми драгоценными для нас творениями, которые некогда разделяли с нами жизнь, почитаю весьма естественным человеку желанием!
Виллибальд. Естественным, Бландина? Я сказал бы, напротив, что неестественно человеку думать о смерти: Это желание причисляю к тем многочисленным искусственным потребностям, которые произведены бывают воспитанием и обыкновенно поселяются в нас общественным кругом, в котором живем и действуем. Признайся, что мы думаем о смерти только слегка, мимоходом бываем настигнуты ею обыкновенно невзначай, в минуту рассеяния, нимало не воображая, что она близко.
Бландина. Признайся и ты, что мы имеем важную причину думать о смерти! Итак, не лучше ли думать о ней с удовольствием, спокойствием, надеждою усладительною?