Вента (он устал и не очень хочет спорить с этим стариком, он знает — переубедить его невозможно. Но он знает также, что спорить с Пино надо, спорить до хрипоты, безжалостно). Не делайте из Ганны Лихта добродетельную самаритянку, Пино. Верно: мы хотим добра, но далеко не всем. Народу — да. С врагами его Ганна была всегда беспощадна.
Пино. Вы не можете прощать людям их слабости, потому что не любите людей.
Вента. Нет, я беспрестанно могу повторять слова чеха Юлиуса Фучика: «Я любил вас, люди, и был счастлив, когда вы отвечали мне тем же, и страдал, когда вы не понимали меня».
Пино (отеческим тоном). Людям, жившим иными идеалами, вроде меня, невозможно понять нас… Вы создаете анархию в умах людей. (С отвращением.) Газета, которую вы редактируете, распространяет безумие. Вы называете это любовью к людям? Ужасно! Вы разделили мир на две половины, вы только того и хотите, чтобы эти половины вцепились в глотку друг другу…
Вента (терпеливо). Я слишком, уважаю ваши седые волосы, чтобы сказать все, что я думаю о вас.
Пино. Мы были всегда честны, редактор Вента.
Вента. Э, люди познаются на крутых поворотах, Пино, а они еще впереди.
Пино. Да-да! Призрак бродит по Европе, призрак коммунизма, и вы стращаете им людей…
Вента. Ах, Пино, коммунизм давно перестал быть призраком! Да ведь и то сказать: для кого он страшилище, а для многих, для очень многих он сама жизнь… У него есть своя родина, свои армии, Пино…
Пино. И тюрьмы!