Она как будто подглядывала за ним из-за спелых колосьев ячменя.
Улыбка перешла на ее широкие серые глаза. Ее губы под золотистыми усиками не были накрашены и казались осязаемыми. Из-под них выбивалась полоска бледного пушка и сбегала через середину подбородка, расширяясь, густея и набирая цвет, пока не встречалась с полноводьем бакенбард, оставляя, однако, по обе стороны две чистые от волос и нежные симметричные зоны, нагие и зовущие. Так улыбался бы какой-нибудь беззаботный дьякон в колоннаде Александрийской школы V века, поражая своих ересиархов.
– Я думаю, у вас прекрасная борода.
– Правда? Мне она тоже нравится. Мне вообще все мое нравится, а вам?
– Да, о, да.
– Это неестественно.
Крики за наружной дверью прервали беседу. Нетерпеливые, как чайки вокруг маяка, пациенты все хлопали и стучали в панели.
– Мы все готовы, Пластик, – сказал старший служащий. – Что ожидается нынче утром?
Что ожидается? Майлз не мог ответить. Казалось, мятущиеся морские птицы ринулись на свет в его сердце.
– Не уходите, – сказал он девушке. – Пожалуйста. Я на полминуты.