Штурман Курочкин с упоением сражался в "козла" (так называли зимовщики игру в домино) с Грохотовым.
Грохотов был непохож на других участников экспедиции. Во всём чувствовалось, что он подражал какому-то человеку, манеры которого, очевидно, казались ему верхом изысканности. О самых незначительных вещах он говорил проникновенным, убеждающим тоном. Закуривая, он медленно вынимал портсигар, украшенный серебряной монограммой и надписью: "Боевому другу от Генриха Козлова", внушительно щелкал крышкой, внимательно осматривал папиросу и вставлял её в мундштук с надписью "На память о Кавказе".
Он любил рассказывать о своих любовных приключениях, о совершённых им восьмидесяти экспериментальных прыжках с парашютом, о массе увлекательных приключений на суше, на море и в воздухе, героем которых он якобы был. Но большинству его рассказов "блиновцы" не верили с тех пор, как уже на зимовке стал известен печальный эпизод, имевший место несколько лет тому назад в Москве. Об этом эпизоде однажды, в припадке откровенности, рассказал Курочкину сам Грохотов. В его передаче рассказ выглядел так.
Однажды, когда Грохотов в компании вслух мечтал о полёте на аэроплане, в комнату вошёл чрезвычайно взволнованный его приятель.
– Лев Ильич, – обрадовался он, увидя Грохотова, – ты и представить себе не можешь, как я рад, что застал тебя здесь! Как друга прошу, умоляю – выручи. Вчера по осоавиахимовской лотерее мне достался круговой полёт над Москвой. Узнала об этом жена – покоя не даёт: боится, что погибну или, чего доброго, умру в воздухе от разрыва сердца. Выручи, родной. Вот тебе билет, полетай за меня…
Компания оживилась: наконец-то Грохотову удастся осуществить свою заветную мечту.
– Лети, Лев Ильич, – раздалось кругом, – а завтра расскажешь нам о своём полёте.
Иван Иванович страшно обрадовался, засуетился, вынул из кармана какую-то зелёную бумажку и протянул её Грохотову. Тот, не глядя, небрежно сунул её в карман. Со стороны было заметно, что настроение его несколько испортилось. Но никто на это не обратил внимания: мало ли что может показаться, ведь всё-таки не каждый день человеку летать приходится.
Просидев для приличия ещё минут десять-пятнадцать, Грохотов собрался домой, заявив, что ему перед полётом нужно как следует отдохнуть.
Дома он сразу же разделся и лёг. Теперь, наедине с самим собой, он мог быть откровенным. В сущности, предстоящий полёт его нисколько не устраивал…