Прошу передать Головину, чтобы он пробил облака и узнал их высоту. Однако не успел еще Иванов передать радиограмму, как Головин пошел на посадку.
Ко мне подошел Спирин:
– Дело дрянь, Михаил Васильевич. Садиться с такой нагрузкой рискованно.
«Сам знаю», подумал я, но ответил:
– Ничего, Иван Тимофеевич, снег мягкий, сядем. Ты как думаешь, Михаил Сергеевич?
Бабушкин пожал плечами:
– Надеюсь, что сядем.
Я решил подняться выше, израсходовать побольше горючего, а затем уже итти на посадку.
Добавляя обороты моторам, иду в облака. Стекла фонаря и штурманской рубки мгновенно покрываются инеем. Ничего не видно, самолет приходится вести по приборам.
Машина уверенно лезет вверх. На высоте тысячи шестисот метров мы видим солнце. Оно кажется особенно ярким. Стекла понемногу оттаивают, становятся прозрачными. Хорошо лететь в такую погоду!