Вместо щетки он берет веник и идет отряхиваться в сени.
– Завтра Первое мая. Неужели пурга не уляжется? – говорит Бабушкин, отрываясь от книги. Он встает с постели и подходит к окну.
Метет… В такую погоду Сторожко и Латыгин легко могли пройти мимо самолета, не заметив его.
Тяжело переживали мы неизвестность. Особенно горевал Папанин:
– Зачем пустили? Что, если они потерпели аварию, разбились? Экспедиция сорвется, но это ли главное? Ведь они люди, да еще какие замечательные люди!
Как умел, я старался подбодрить товарищей, уверить их в том, что все кончится хорошо. Но сердце сжималось от глухой тревоги: улетели на три часа, а нет их вот уже трое суток.
Часто вспоминался последний разговор со Спириным. Перед стартом ему советовали взять продовольствие. А он засмеялся и, махнув рукой, ответил: «Зачем? Ведь мы вернемся к обеду»…
Неожиданно до нашего слуха донесся какой-то звук.
– Тише!-остановил нас Бабушкин.
Мы прислушались.