Возникают мысли одна тревожнее другой.
Неожиданно Стромилов сообщает:
«Идем на посадку, слушайте нас на волне 600 метров и на короткой аварийной станции».
– Марк Иванович!-невольно воскликнул я, схватив за руку Шевелева, - пусть они поломают машину, только бы сами не разбились…
На зимовке замерла жизнь. Люди двигались неслышно, разговаривали шопотом. Каждый громкий звук вызывал раздражение.
В радиорубке толпились люди; молча, напряженно прислушивались они к репродуктору.
Каждый боялся признаться себе в том, что надежд на сообщение от Головина больше нет. Я не решался смотреть на соседа, чтобы не выдать свои тяжелые, тревожные мысли.
Только один человек среди находившихся в рубке – радист Богданов – все время напряженно работал.
Мы следили за его руками, осторожно регулировавшими приемник, ловили малейшие изменения в его лице.
Порой казалось, что перед пристальным взором Богданова раздвигаются стены зимовки, что он видит весь земной шар и не может не видеть льдины, где сидит Головин. Случайный шорох в репродукторе заставлял нас настораживаться: