Корвет шел настолько близко к берегу, что можно было совершенно отчетливо различить среди зелени кокосовых пальм светлые крыши хижин и отдельные фигуры людей. День кончался. Быстро наступал звездный тропический вечер. Из темных туч на вершинах гор часто сверкала молния, но грома не было слышно.
Утром командир корвета Павел Николаевич Назимов спросил Миклуху-Маклая, в каком месте он желает быть высаженным. Ученый пристально вглядывался в причудливые очертания берега, который должен был дать ему приют, быть может, на долгие годы, и наконец указал на более высокое место, предполагая, что оно будет и более здоровым.
Мальчик (лет 8—10) из деревни Горенду (рис. М.-Маклая).
После этого он решил отправиться на берег, которому отныне предстояло называться на всех географических картах мира «берегом Маклая». Не желая ехать на шлюпке в сопровождении вооруженных матросов, которые могли бы испугать или обидеть туземцев, Миклуха-Маклай спустился со своими слугами, Ульсоном и Боем, в маленькую лодку, подаренную ему капитаном Назимовым, и поплыл к берегу.
В одном месте берега, —- писал путешественник в своем дневнике, — я заметил белый песок и направился к этому месту, казавшемуся уютным и красивым уголком. Высадившись тут, я увидал узенькую тропинку, проникавшую в чащу леса. Я с таким нетерпением выскочил из шлюпки и направился по тропинке в лес, что даже не отдал никаких приказаний моим людям, которые занялись привязыванием шлюпки к ближайшим деревьям.
Пройдя шагов тридцать по тропинке, я заметил между деревьями несколько крыш, а далее тропинка привела меня к площадке, вокруг которой стояли хижины с крышами, спускавшимися почти до земли. Деревня имела очень опрятный и очень приветливый вид. Средина площадки была хорошо утоптана, а кругом росли пестрые лиственные кустарники и возвышались пальмы, дававшие тень и прохладу. Побелевшие от времени крыши из пальмовой листвы красиво выделялись на темнозеленом фоне окружающей зелени, а яркопунцовые цветы китайской розы и желто-зеленые и желто-красные листья разных видов кротонов и Coleus оживляли общую картину леса, кругом состоявшего из бананов, панданусов, хлебных деревьев, ореховых и кокосовых пальм. Высокий лес ограждал площадку от ветра.
Хотя в деревне не оказалось живой души, но повсюду видны были следы только что покинувших ее обитателей: на площадке иногда вспыхивал тлеющий костер, здесь валялся недопитый кокосовый орех, там — брошенное второпях весло; двери некоторых хижин были тщательно заложены какой-то корой и заколочены накрест пластинами расколотого бамбука. Двери двух хижин, однако, остались открытыми, — видно, хозяева куда-то очень торопились и не успели их запереть. Двери находились на высоте двух футов, так что представлялись скорее окнами, чем дверями, и составляли единственное отверстие, через которое можно было проникать в хижину.
Я подошел к одной из таких дверей и заглянул внутрь.
В хижине было темно, — с трудом можно было различить находившиеся в ней предметы: высокие нары из бамбука, на полу несколько камней, между которыми тлел огонь и которые служили опорой стоявшего на них сломанного глиняного горшка; на стенах висели связки раковин и перьев, а под крышей, почерневшей от копоти, — человеческий череп.