— Погоди, — возразила Олуньева, — вот бить тебя начнет, тогда другое скажешь… Ты мою Наташу бить будешь, а? — обратилась она к Чарыкову-Ордынскому.
Он понимал, что она шутит, и, тоже смеясь, ответил:
— Пожалуй… немножко, в одном только случае…
— А, видишь! — подхватила Олуньева. — В каком же это случае?
— Если она тетку уважать не будет! — проговорил, снова смеясь, князь Борис.
Расхохоталась и старуха Олуньева.
— А ведь он умен у тебя, — обернулась она в сторону Наташи, — одно слово — сокол!
Их намерение уехать в деревню она вполне одобрила и на прощанье показала им свою духовную, по которой все ее имение было завещано им.
— Теперь ничего не дарю, — сказала она, — потому — у вас самих всего много, а умру — все мое вам останется.
И она проводила их, усердно помолившись на напутственном молебне, причем положила, чего давно с нею не бывало, три земные поклона.