Косицкий заложил руки за спину и стал ходить по комнате, серьезно задумавшись. Это несуразное, внезапное ходатайство Дуньки за Гурлова, которое он объяснил себе просто бабьим капризом, служило как бы указанием судьбы на то, что следует уважить по справедливости просьбу Маши, в свидетельстве которой чуялась несомненная правда. Но если это так, то ведь приходилось пересмотреть поконченное уже дело и начинать все сызнова. Этого сильно не хотелось Косицкому.
— Вот что, — заговорил он. — Известно ли тебе, что в подвале у покойного князя Гурия Львовича были в камерах и казематах какие-то особенные замки с особенными ключами, так что их никаким другим ключом отпереть не было возможности?
— Известно! — ответила Дунька.
— И ключи эти хранились в спальне у самого князя?
— Совершенно верно; они хранились у него.
— Значит, Гурлов был заперт и не мог вылезти из каземата в ночь убийства?
— Ну, вот тебе и причина для отсрочки приговора!
— Да это — причина для оправдания даже. Но для этого нужно, чтобы ты показала под присягой про ключи и замки.
— И покажу, — начала было Дунька, но вдруг остановилась. — Приговор когда исполнять будут? Послезавтра?
— Да.