Дунька сидела в гостинице, в своем номере у окна, и жевала шепталу. Она сильно пополнела от своей праздности и вечной жвачки, которым всецело предавалась в последнее время. Дела ее с Косицким шли по-прежнему или, пожалуй, лучше прежнего, потому что тот поговаривал уже о том, что возьмет ее с собою в Петербург, куда, вероятно, выедет на днях, покончив с порученным ему делом князя Каравай-Батынского. Она не видала, как вошел в подъезд Чаковнин, и сама отворила ему дверь, когда он постучал к ней в комнату.
— Ах, ты, забодай тебя нечистый! — проговорил Чаковнин. — Не ждала меня видеть? Ну, поговорим, матушка!..
Как ни были сердито лицо и грозен голос Чаковнина, Дунька не оробела и, отступая от двери, проговорила только:
— Ишь, молодец! Входит и не поздоровается даже…
— А что же с тобой церемонии, что ли, разводить? Мне с тобой о деле говорить надо.
Дунька смело посмотрела ему прямо в глаза и проговорила:
— Дело, так дело — давай говорить о деле, а чего ж кричать-то зря?..
Чаковнин должен был внутри согласиться, что, и правда, зря кричать было нечего.
— Слушай, — сдерживая уже свой зычный голос, сказал он, — ты у меня из сумки бумаги вытащила?
— Никаких я бумаг не таскала.