Но винить он мог лишь самого себя. Всему виною была его собственная легкомысленная и необдуманная горячность. Теперь он в сотый раз проклинал свою вспышку и сам себе удивлялся, как он забылся до того, что взвел на себя обвинение, ради глупой и беспричинной мести погубив и себя, и князя.
Он шел рядом с Михаилом Андреевичем под конвоем, возвращаясь в тюрьму, и молчал, опустив голову. Князь, стараясь утешить, тихо говорил ему по-французски, чтобы не понимали конвойные. Те знали, что ждало арестантов, которых они вели (приговор был объявлен в их присутствии), и из жалости пред их участью позволяли им разговаривать.
Гурлов долго шел молча и слушал князя; наконец он поднял голову и проговорил:
— Нет, это ужасно, как хотите, а через несколько дней повезут нас в этой телеге… Боже мой, что я наделал! Зачем, зачем я сделал это?
— Ну, может быть, и не повезут, — перебил его князь, — даже я наверное скажу вам, что не повезут.
— Как? Почем вы знаете? Вы имеете какие-нибудь сведения? — вдруг стал спрашивать Гурлов.
Все время в тюрьме он был — относительно, конечно, — спокоен и упал окончательно духом только сегодня, когда узнал, к чему приговорен. Он находился теперь в таком волнении, что слова князя, в первую минуту подавшие было надежду, обрадовали его, и он готов был поверить им. Но потом он сейчас же сообразил, что ведь приговор им прочли только что, и никаких сведений князь не мог получить ниоткуда после этого.
— Как не повезут? — сказал он, снова приходя в отчаяние. — Да ведь вы слышали ясно, что лишение гражданской чести… Или вы надеетесь остановить исполнение приговора?
— Не я надеюсь остановить, — возразил князь, — он сам должен остановиться.
— Почему вы знаете это?