— Поспеешь… потом… иди!
Проворов сообразил, что Чигиринский, очевидно, имеет свои причины поступать так, и последовал за ним, хотя не понимал, зачем это было нужно.
Они вышли из землянки.
Лагерь просыпался, и военный день начался: привязанных к коновязям лошадей сводили уже на водопой и теперь чистили. Собаки, считающиеся у мусульман нечистыми животными и презираемые ими, прикармливались в нашем лагере солдатами, а то и так бродили, поедая всякие отбросы. Чигиринский кинул первой попавшейся собаке взятый им с собою сухарь. Она жадно набросилась на него, куснула раза два и проглотила, почти не разжевав, затем завизжала, завертелась, упала, вытянулась и издохла.
— Сильнодействующий яд! — сказал Чигиринский. — Я так и думал.
Проворов смотрел, разинув рот, и не верил своим глазам.
— И этот яд предназначался нам? — проговорил он.
— А то кому же еще? Господа масоны уже имели, значит, время принять свои меры.
— Но, послушай, ведь нам теперь ничего нельзя есть: ведь это становится серьезно.
— Да, более или менее серьезно, но все-таки сбитня мы напьемся.