Ваня закрыл лицо руками и снова заплакал.
- Не мог я снять этот кафтан, — заговорил он, — потому что, во-первых, не знал, чего ради требуют от меня это, а главное — потому, что на спине у меня на этом кафтане заместо подкладки подшиты лоскуты матушкиной юбки. Она ведь мне юбку, чуть ли не лучшую, на подкладку-то дала. "Все равно, — говорила, — кроме Захарыча да тебя никто не увидит, что у тебя подшито там, так что ж тут тратиться?" А ведь знаешь, юбка-то была с разводами и цветами… с цветами, Захарыч! — всхлипнув, повторил Ваня. — Ну, как же мне было при всех показать это? Ведь и без того надо мной смеялись… а тут вдруг еще с цве… тами…
И Ваня снова залился слезами.
— Голубчик ты мой, бедненький! — приговаривал Захарыч. — Верь ты мне, что никогда Господь не попустит неправде совершиться. Испытание пошлет Он, если с пути человек, угодный Ему, свернуть вздумает, но правда всегда наружу выйдет. Будем надеяться на Его милосердие, а я, что могу, буду стараться: случись что с тобою, все равно в гроб лягу.
Так на этом и расстались старый слуга и его юный, оставленный на его холопские заботы, барчук.
Теперь Захарыч словно головою выше стал. Ни малейшего уже сомнения не было у него, что не виноват его Ваня. Главное, темное обстоятельство было выяснено.
Кроме того, он возлагал большие надежды на секретаря. Тот для него был все. По его мнению, он мог, если б только захотел, все сделать.
Захарыч явился к секретарю весь сияющий.
— Помогите, — заговорил он, — будьте отцом милосердным! Теперь досконально знаю, что Иван Захарыч Красноярский не виновен.
И он объяснил причину, почему не снял Ваня кафтана. Но на секретаря это объяснение вовсе не подействовало так радостно, как на него самого. Оно, в сущности, никак не подействовало на секретаря.