Аграфена Петровна хотела еще сказать что-то, но муж не дал ей договорить и, вскочив, стал целовать ее.
— Так это ты будешь обер-гофмейстериной при Наталье Алексеевне?! — проговорил он наконец.
— Ну, да, при сестре великого князя.
Волконская сияла и вследствие состоявшегося примирения с мужем, и вследствие радостных надежд, которые теперь, при разговоре о них, снова взволновали ее. Она была искренне рада и ей захотелось увидеть сочувствие в муже, ей захотелось, чтобы и он радовался вместе с нею.
Но Никита Федорович только улыбался жене, как улыбается взрослый человек, смотря на восторг ребенка, восхищенного, положим, тем, что ему удалось состроить из чурок высокую башню. Точно так же, как князь Никита не мог бы искренне огорчиться, если бы башня эта развалилась во время постройки, или радоваться, когда она была сложена, — точно так же он не мог радоваться удавшимся планам жены или огорчаться, если бы они не удались.
— И неужели все это тебя тешит? — серьезно спросил он.
— То есть как, т_е_ш_и_т? — с оттенком обиды спросила Аграфена Петровна.
— Ну, ведь мы же помирились! — сказал Никита Федорович. — Чего же ты обижаешься?
И он снова не дал ей говорить, начав целовать ее.