Блументрост был не в кафтане, но в обыкновенном сером оберроке с медными пуговицами, в синих с красными стрелками чулках и башмаках с серебряными пряжками. Видимо, он был свободен и не ехал ни в академию и никуда особенно.
— Хотите кофе? — спросил Волконский, зная пристрастие доктора к этому напитку, который, однако, далеко еще не всеми был оценен по достоинству.
Но Блументрост отказался даже от кофе.
— Нет, нет, мне сейчас нужно ехать… у меня дело, — сказал он.
— Какое же может быть дело! Полноте, садитесь! — настаивал Никита Федорович.
— Вы смотрите на мой оберрок — это ничего не значит. У меня дело такое, что туда можно ехать и так.
— А что, навестить кого-нибудь?
— Нет, на вскрытие трупа Рабутина, — проговорил Блументрост.
— Как Рабутина?! — крикнул Никита Федорович, и это удивленное, испуганное восклицание поразило Блументроста.
Скоропостижная смерть молодого австрийского графа уже два дня была таким из ряда вон выходящим событием в Петербурге, что ее знал всякий, и Блументрост никак не мог думать, что от совсем выздоровевшего Никиты Федоровича скрыли это по совершенно особым причинам, из боязни взволновать его именем Рабутина.