Аграфена Петровна была тут. Она сидела, опустив голову, и, казалось, ни о чем не думала.
— Письма взяты? — отрывисто спросила она. Никита Федорович махнул рукою.
Они оба находились еще под влиянием поразившего их неожиданного переполоха, и беспокойство, и тревога были еще на той высшей точке, когда они до того сильны, что человек не ощущает их. Так, говорят, у физической боли бывают минуты, что она становится неощутимою.
— Хорошо, что у тебя ничего не нашли, а все у меня! — сказал Никита Федорович. — Это многому может помочь.
Аграфена Петровна не ответила.
— Я принесу тебе успокоительных капель, — проговорил князь опять и подошел к двери.
В кабинете Аграфены Петровны стоял Лаврентий.
— Тебе чего? — спросил его Волконский, видя, что старик смутился при его появлении.
— Да, вот, князинька, я видел, как княгиня, Аграфена Петровна, положила вам в стол бумаги свои, — да и догадался, что там их найти могут. Ну, я и поспешил вынуть их и к себе спрятал. А у меня не нашли бы их! — И он вынул из заднего кармана пачку писем, во всей их неприкосновенности.
Никита Федерович вспомнил, что в столе его лежали разные рецепты, и что офицер унес из этого стола эти рецепты, а не письма. И вдруг ему стало так смешно, что он не мог удержать свой нервный, бессознательный хохот; трясясь от него всем телом, он вбежал снова к жене и, кинув на столик пред нею письма и едва проговорив: "Все целы!" — продолжал смеяться неудержимо, заразительно.